Главная / Основной блог / «Новгородское дело»: как такое случается

«Новгородское дело»: как такое случается

Честно говоря, когда мне Слава Данилов впервые сказал два месяца назад про эту историю с Кириллом и Тоней, я поначалу напрягся: так не бывает, мы всего не видим. Надо понять, как такое возможно. По мере того, как история развивалась и обрастала подробностями, стало ясно: увы, ничего экстраординарного не происходит — ситуация сложилась «естественно».

Итак. Главная системная причина происходящего — в том, что в г. Великий Новгород реальная власть находится у бандитов; это, в общем, известно и особой тайны не составляет. Прокурор Ефимов — заложник этой ситуации, смысл которой для него состоит в том, что с реальной преступностью — даже её запредельными проявлениями, типа массовых убийств сотрудников агентства недвижимости — он бороться не может; тут даже неважно, куплен он, просто запуган или в доле — факт тот, что городская прокуратура во всех сомнительных делах последних лет (от подозрительных землеотводов до заказных убийств) стойко покрывала «отцов города».

Государственная силовая структура, находящаяся в такой незавидной роли, оказывается просто вынуждена искать либо даже создавать некую другую преступность, такую, с которой можно успешно бороться средствами прокуратуры. Преступления родителей в отношении детей — идеальная преступность именно такого типа. И поэтому то, что следаки там, как выяснилось, системно пасутся при травмпунктах, выискивая случаи, из которых можно слепить какое-никакое дело — тоже вполне естественно.

А теперь представьте обстоятельства данной конкретной ситуации.

Действие первое. Общага, которая довольно давно на карандаше у милиции — там живёт немало неблагополучных семей. В ней происходит несчастный случай с ребёнком — ребёнок падает с лестницы. Следователь начинает разбираться и пытается в первую очередь понять, что за семья, кто мать и т.д. Мать ребёнка отвечает на анкетные вопросы анкетно: 22 года, разведена, не работаю, прописана в Новгороде, есть «муж», но он в Москве и мы с ним не расписаны, а просто живём вместе…

Следователь смотрит на всё это и вполне логично заключает: ага, понятно. Одинокая безработная молодая мать из бедной семьи. Ты, девочка, круто обломалась по молодости и сейчас твоя единственная надежда — любой ценой зацепить какого-нибудь лоха, которого ты себе уже придумала в качестве столичного «мужа» и теперь воплощаешь мечту в реальность («мужа»-то никакого ещё и нет небось). А маленький ребёнок этим твоим активным поискам активно мешает. И потому устроить ему несчастный случай — вполне естественно.

Лёгкая добыча! Опять же, даже если не хотела убить — в случае чего можно будет легко убедить в обратном. Даже её саму, не то что судей.

«Мы-то знаем», что эта первичная реконструкция ничего общего с действительностью не имеет: Тоня с ребёнком уже давно живут у Кирилла в Москве, она готовится поступать к нему на факультет, ребёнок вполне счастливо живёт с ними, и никаких оснований на такое изуверство у неё в принципе быть не может. А расписываться не торопятся по общемосковской моде на т.н. «гражданский брак» — в котором современному человеку оказывается вроде как комфортнее, чем в браке институционально оформленном (да и не столь давно приобретённый негативный опыт довлеет, опять же). Но способов объяснить всё это московское пижонство немолодому уже новгородскому следователю Колодкину таким образом, чтобы это нормально легло в его представления о жизни и картину мира, не существует.

Он идёт по соседям. Соседи по «квартире» — вполне себе люмпен-пролетариат, с которыми у Тониной матери-преподавательницы классовая война в форме коммунального конфликта. У них — свои счёты к соседке (которая до того, бывало, нередко вызывала милицию к ним самим), и они с радостью объясняют, что могла, ещё как могла, зараза. А мальчик-приятель соседского чада сообщает: а я даже и видел, я там тогда был! Вот и свидетель…

Действие второе. К следователю Колодкину из Москвы приезжает Кирилл. Первый сбой изначальной модели: ой, надо же, оказывается, муж-то и вправду есть какой-то. Ну и первый страх, что с делом всё же будут проблемы. Естественно, начинает уже спрашивать Кирилла: ты, голубь, собственно, кто? А, вот, философию в университете преподаю; ну и ещё немножко журналист. У следователя Колодкина в этот момент сразу отлегает от сердца: ну слава Богу, всё в порядке — хоть и московский, а никто и звать никак. «Философию», по новгородским понятиям, преподавать идти в таком возрасте могут только конченые неудачники, которые даже на рынке собачьими поводками торговать не способны. Журналист — ещё более низменное существо, нечто вроде шлюхи не из дорогих. Короче, такая же «общага», только в Москве — а значит, изначальная версия вполне себе катит.

Действие третье. К делу начинают проявлять внимание вышестоящие инстанции — поначалу обладминистрация. Его даже забирают на проверку из городской прокуратуры в областную. Тут для понимания контекста важно знать, что отношения у городских структур с областными — «как везде», т.е. плохие. Соответственно, первая приходящая на ум версия — область решила опять нам на хвост наступить: враг не дремлет, надо усилить бдительность. Потом возникает тема интереса «отдельного члена ОП» — ну, эта-то публика вообще конкретные враги, которые себя рекламируют на всём подряд, а особенно на антиментовских войнах. Но это значит, что мы точно попали в чьи-то против нас высокие интриги. Отсюда и ефимовская тема «высокого покровителя в Москве». Почему? Потому что обычно с такими делами так не бывает.

Кстати, именно в этот момент, насколько мне известно, к Кириллу поступило предложение «заплатить и тихо спустить на тормозах». Посредничество осуществлялось через неких местных адвокатов — добрая половина которых суть профессиональные «посредники по решению вопросов» (кто не видел — посмотрите на дивного «помощника адвоката» из эфира передачи «особо опасен» в журнале у Кирилла). В принципе, можно было в конце концов и так; никто тут не профессиональный герой и гражданский пафос в некоторых случаях уместно оставить при себе — ладно бы ещё самому в СИЗО садиться, а тут молодая женщина со слабым здоровьем и маленьким ребёнком, которого разлучают с матерью. Проблема была в том, что для спуска на тормозах надо было «посотрудничать со следствием» в их формате, т.е. как-нибудь частично признать умысел в отношении ребёнка в обмен на переквалификацию на сильно другую статью, условный срок и т.п.; а это — принципиально невозможный момент.

В момент этого понимания — ключевая точка кризиса. Да, суд в доску свой — он так же лежит в коленно-локтевой, как и прокуратура, и под теми же (примеров тоже выше крыши). Но даже несмотря на это может оказаться, что дело-то можно и не выиграть — если будет слишком много свидетелей защиты и защитников, не только на самом процессе, но и вокруг него. С этого момента вопрос о том, как было на самом деле, окончательно перестаёт иметь хоть какое-либо значение — просто потому, что негативные последствия такого провала для прокурора, следователя и всей горпрокуратуры окажутся, что называется, «неприемлемым ущербом». И потому надо во что бы то ни стало, вопреки любым кампаниям и влияниям, идти до конца и Фёдорову сажать. Липовых свидетелей — значит, липовых свидетелей. Заказную экспертизу — значит, заказную экспертизу. Всё, что угодно, но посадить. И это опять же естественно.

Ессно, поскольку денег всё же никто не дал, значит, надо срочно закрывать Фёдорову в СИЗО. «Помешать следствию» — имеется в виду скорее то, что дома её могут прекрасно подготовить и «накачать» (особенно психологически) к тому, как вести себя на суде. А в сизо на слабую молодую женщину куда легче будет давить — так, что она, в самом деле, и сама не будет знать что делать: что бы там ни советовал и как бы ни настраивал адвокат, на суде она всё равно будет сбиваться, путаться и нервничать, создавая именно то впечатление, которое нужно — метающейся (возможно, даже агрессивной) истерички. Опять же: в логике задачи «выиграть дело любой ценой» её изоляция от множащейся армии защитников — шаг абсолютно естественный.

Действие нынешнее. Начинает раскручиваться кампания в прессе. То, что интернет стоит на ушах, прокурорские заметить не умеют — им это в лучшем случае сообщают какие-то специальные люди: мол, в интернете на форумах все чё-то орут, хотя скорее всего и этого нет. Но вот им начинают звонить журналисты из разных изданий, задавать вопросы, и из вопросов ясно, что им предварительно уже промыли мозги «друзья и знакомые обвиняемой», невесть откуда расплодившиеся в таком количестве. Это злит: версия прокуратуры теперь вторична, она должна опровергать другую, уже распространённую «версию обвиняемой».

Следователь Колодкин — тот так вообще на большинство журналистских вопросов тупо, как мантру, повторяет «сколько вам заплатили?» (он, правда, ещё месяц назад после письма Ганичева спрашивал Кирилла «во сколько вам обошлась эта бумажка?») Прокурор поступает иначе — он пытается понять, что это за заговор против него и кто главный заговорщик, попутно заполняя медиапространство плодами этой своей рефлексии. Ну и, ставя себя на их место и пытаясь думать как они, я бы уже давно устраивал по городу тотальный шмон на предмет того, что это за подстава, кто на кого наехал и почему именно он оказался крайним. И какая сволочь из города «стучит в Москву».

Идея о том, что это просто коллективная попытка публично защитить очевидно невиновную молодую мать, павшую жертвой их вывернутого наизнанку подбандитского правосудия, для сознания, устроенного как у них, в принципе невозможна — так не бывает, и любая попытка хотя бы на секунду допустить обратное может вызвать психический надлом в этих людях. Единственная версия, кое-как примиряющая происходящее с их ментальной картиной мира — что у этого странного «преподавателя философии» оказались-таки непостижимым для них образом (о, странная московская жизнь!) влиятельные знакомые, посредством которых он пытается «выгородить» свою «сожительницу» (что, в их логике, само по себе скорее довод в пользу того, что у «обвиняемой» «версия» всё-таки недостаточно надёжная, и можно её проломить).

Что до меня, я из-за этого всего теперь стал ещё бОльшим «прокурором», чем прокурор Ефимов. Для меня дело принципа — не только приложить все силы для спасения невиновного хорошего человека, но и отомстить этим продажным подбандиткам, пытающимся вдобавок публично косить под непреклонных рыцарей закона и порядка. О том, почему всё это именно так называется — тоже в ближайшее время.

Алексей Чадаев

Директор Института развития парламентаризма