Главная / Основной блог / Научи нас дышать под водой

Научи нас дышать под водой

Мои тезисы к New Cave

1. Начну с банальности: «русская философия» — это оксюморон. Россия и философия — не просто несовместимы, не только противоположны, но и прямо противостоят друг другу. И это противостояние то и дело оборачивается большой кровью: Наполеон и Гитлер приходили сюда с тем, чтобы «понять Россию умом», от имени и по поручению Декарта, Канта и Гегеля. Еще век назад об этом писал Эрн — «от Канта к Круппу». Мерзлые тушки рационалистов в сталинградской степи — Мамаев курган, в котором навсегда упокоена интенция мирового cogito хоть как-то «осмыслить» Россию. Впрочем, другой столь же печальный могильник cogito — по адресу Красная Площадь, 1. У «внутренних» гегельянцев получилось ничуть не лучше, чем у внешних.

2. Такой же памятник, разве поменьше, можно потихоньку начинать сооружать и на собственной могиле. Потратив добрый десяток лет на то, чтобы хоть как-то поженить «розу белую с черной жабой» — философию и власть — я бросаю это безнадежное дело. Adieu, Владислав Юрьевич, уважаемый: я понимаю, что вам даже труднее, но вы и соскочили раньше — только мы это поняли позже. Россия не просто «непознаваема» — она агрессивно сопротивляется познанию. А значит…

3. А значит, понимать Россию «изнутри» — не только невозможно и бесполезно, но и попросту опасно. Единственный способ взгляда на нее как на объект познания — это взгляд снаружи. Это подтверждает история: единственный здесь прорыв в собственно философское измерение, с которого и ведет отсчет «русская философия» как таковая — это всхлип Чаадаева. Случившийся и ставший возможным лишь потому, что он сумел посмотреть на нее извне — глазами своего собеседника/собутыльника Шлегеля. И потому корректное осмысление русского требует, так или иначе, эмиграции. Трактор поросенка Петра.

4. Это рано или поздно чувствует любой, кто пытается вести философский — или политический — разговор на русские темы на русском языке. Губермановское «давно пора…» превращает в оксюморон фигура Матери, возникающая в «анти-тютчевском» двустишии вроде бы для рифмы, но на самом деле опрокидывающая смысл в неразрешимый парадокс. Пресловутое «эта страна» — не более чем реакция на подсознательный импульс к исходу: гештальт, преодолеть который невозможно по многим причинам. Произносящие эту формулу остаются внутри русского, и потому она есть не что иное, как расписка в собственном бессилии. Проще: кто говорит так — тот слаб.

5. Означает ли это обязательность физической — географической — эмиграции? Так легче, безусловно — но достаточно ли? Опыт показывает, что нет: тот же Бродский с его «прощальным письмом Брежневу» — эмигрант, который остался. Кроме того, надо разобраться, откуда именно необходимо уйти.

6. Русской философии не существует — но не в последнюю очередь потому, что место, где она возможна, занимает русская литература. Которая, в отличие от, вполне себе есть, причем именно как признанный мировой феномен. «Не хочу быть героем Достоевского, хочу быть героем Вудхауса» — восклицает культурный эмигрант; и понимает, что не может — как минимум, до тех пор, пока язык, которым он говорит — и мыслит — остается по умолчанию языком Достоевского, Толстого, Тургенева etc. — и Пушкина, Пушкина даже в первую очередь. А значит, подлинная, «культурная» эмиграция — это эмиграция в первую очередь из русского языка. Языка экзистенциальной тоски, неразрешимых дилемм, покаяния и страданий, языка «боли» в том самом смысле, в котором она противопоставлена отрешенной философской «пустоте».

7. Русские, бывая в Святой Софии, часто говорят о том неловком ощущении, которое охватывает их при виде турецких «ковровых» орнаментов, закрывающих от глаз византийские мозаики. Забывая о том, что ее создатель, император Юстиниан, сделал нечто куда более масштабное — одновременно с «открытием» Софии «закрыв» платоновскую Академию, за которой стояли сотни лет настоящей мировой философии. Железная логика: раз есть «софия» — приставка «фило» отныне избыточна. София, по Глазычеву — это «архитектура, развернутая внутрь»: здание, смысл и форму которой определяет не внешний абрис, а внутренний объем, пустота под куполом. София Киевская, София Новгородская и единственный в Москве храм Софии Премудрости — домовая церковь ФСБ на задворках Лубянки — тому порукой. Мы унаследовали не только византийского орла — паламитская идея о принципиальной непознаваемости Божества рациональными средствами целиком проистекает из жеста Юстиниана. София — женщина. Ей, по большому счету, неважно, крест на ней сверху или полумесяц (в этом многовековая русская ошибка).
Главное внутри. Даже когда она стоит с мечом на вершине Мамаева Кургана — это лишь внешняя оболочка того, что скрыто под снегом и землей кургана.

Здесь, и только здесь, ключ к проблеме познания Софии.

Once out of nature, I shall never take
My bodily form from any natural thing,
But such a form as Grecian goldsmiths make
From hammered gold and gold enameling
To keep the drowsy Emperor awake;
Or set upon a golden bough to sing
To lords and ladies of Byzantium
Of what is past, or passing, or to come.
W.B.Yeats, Sailing To Byzantium, 1927.

Алексей Чадаев

Советник Председателя Государственной Думы РФ, директор Института развития парламентаризма. Старший преподаватель кафедры территориального развития, факультет госуправления РАНХиГС. Кандидат культурологии.