Главная / Основной блог / Надгосударство

Надгосударство

Сегодня отмечают 20-летие назначения Путина и.о.премьер-министра в 1999. В этой связи — небольшой промежуточный итог «ленинской темы».

Многие замечают странные зазоры между тем, как описано наше государство в Конституции, и тем, как оно функционирует на самом деле. Дума, которая принимает законы «во исполнение» президентских указов. АП, про которую в Конституции всего одна невнятная строчка, но которая по своему влиянию сопоставима с Правительством. Премьер, который говорит, что перераспределение полномочий между Правительством и Думой — это ущемление полномочий Президента. Положение, согласно которому деятельность всех так называемых «ветвей» власти обслуживает одно и то же Управделами Президента. И далее, и далее.

Все это обычно трактуют исходя из логики, что у нас как-то не так организовано государство. Но есть куда более ясное и логичное объяснение происходящему. Оно состоит в том, что советская схема руководящей и направляющей надстройки над формальными институтами государства сохранилась и продолжает действовать.

Это тот режим, который Ленин — неплохой юрист, между прочим — описал как «классовая диктатура». В созданной им модели — сначала теоретической, а потом и воплощенной в архитектуре Союза ССР — государство это не «верхний» институт, но подчиненный, второстепенный по отношению к основному штабу диктатуры пролетариата — Партии. Такая архитектура логично вытекала из ленинской интерпретации учения о классовой борьбе: поскольку государство как таковое есть инструмент капиталистического угнетения, но при этом совсем его отменить после победы революции никак невозможно — значит, нужно подчинить его интересам угнетаемого класса, проводником которых и выступает Партия.

В сегодняшней российской реальности это выглядит так. Есть государство — набор институтов, описываемых Конституцией РФ 1993 года. И есть — над ним — другой набор институтов, условно назовём его Надгосударство. Которое не только не описано Конституцией, но и не может быть ею корректно описано по той простой причине, что именно оно эту Конституцию и все ее производные когда-то из себя породило (в точности так же, как ленинская партия когда-то породила все институты советского государства), и продолжает быть гарантом их существования.

Объясняется это исторически. Президент Ельцин указом №1400 отменил все существовавшие тогда институты, оставшиеся в наследство от РСФСР. Все, кроме одного: собственно института своей президентской власти. Которая, напомним, возникла в рамках правового поля даже не Конституции РСФСР, а более «верхней» по отношению к ней Конституции СССР, поскольку президентом России Ельцин стал ещё до роспуска Союза. Иными словами, после 21 сентября 1993 года институт президентства остался единственным с ещё советской легитимностью. Последний чип терминатора.

Если бы это было иначе, сразу после референдума по новой Конституции в декабре 1993 года должны были быть назначены новые выборы, и для их победителя это стал бы первый срок уже в рамках новой Конституции. Но полномочия Ельцина, тем не менее, отсчитывались от 1991 года и после референдума.

Да, в 1996-м прошли выборы президента РФ. Но — и это интуитивно прекрасно понимали тогда все во власти — на них не мог победить никто, кроме Ельцина. Конфликт тогдашних групп был только по поводу того, как именно он должен победить — с выборами или без. Потому что это были первые выборы президента в «государстве», и для Ельцина они означали лишь обретение статуса президента в нем — в дополнение у уже имеющемуся статусу первого лица в «надгосударстве». В то время как победа любого другого кандидата означала появление одновременно двух легитимных глав — «государства» и «надгосударства», а значит — раскол и гражданскую войну.

Зюганов был тогда наиболее опасен как конкурент не из-за популярности — он никогда не был особо популярен. Угроза была связана с тем, что он обладал статусом лидера Коммунистической партии, что институциональное ухо слышит как «генсек». Именно поэтому Ельцин весной 1996-го собирал в Кремле всех постсоветских президентов, ритуально присягавших ему под камеры — надо было послать сигнал, что полноправный Генсек это он.

Обретение Путиным полномочий президента государства РФ, в свою очередь, тоже состоялось с запозданием от передачи полномочий Первого Лица в «надгосударстве» — таковые были буквально переданы Ельциным из рук в руки в декабре 1999 года, а выборы президента он выиграл только в марте 2000-го, и тоже было интуитивно понятно, что никто другой не может их выиграть не только электорально, но и институционально. И это был единственный такой акт передачи — похоже, что Медведев был только президентом государства РФ, но ни дня не был Первым Лицом в «надгосударстве». Этих полномочий ему не передавали — отсюда и «тандем». Но он в какой-то момент все же пытался претендовать и на них тоже — точнее, даже не он сам, а его разношерстный фан-клуб, от которого сейчас мало что осталось. Именно с этим был связан институциональный кризис осени 2011 года.

Ещё раз: и сегодня место Путина в «надгосударстве» — это место Генсека.

Каковы основные атрибуты власти Генсека, и чем она отличается от власти президентов национальных государств, в тч постсоветских?

Во-первых, ее признаваемый всеми в мире глобальный статус — как одного из краеугольных камней миропорядка после 1945 года. И дело не только в ядерном оружии — сегодня оно есть уже и у Пакистана, и у Индии, и у Северной Кореи, и у Израиля, и даже, по некоторым данным, у Саудовской Аравии и ЮАР. И мы не знаем точно, но, возможно, не только у них. Но это не ставит их лидеров вровень с московским Генсеком.

Во-вторых, он обладает рядом атрибутов «большого» СССР, которые вообще никак не помещаются в формат государства РФ. Кроме собственно ядерного арсенала, постоянного членства в Совбезе ООН и четырёх военных флотов, это ещё множество вещей. Например, негласно признаваемый суверенитет над русским языком — не только одним из официальных языков ООН, но и государственным или официальным языком нескольких стран кроме РФ — хотя, конечно, Белоруссия даже если б хотела, не смогла бы попытаться реформировать русскую орфографию даже в рамках своей юрисдикции. Или огромный набор всякого «правопреемничества» от СССР, включая, например, мистически понимаемое правопреемничество на Победу 1945-го. Или совсем уж странных артефактов, вроде Russia Today — которая представляет из себя восставший, как феникс из пепла, советский АПН.

В-третьих, МИД и спецслужбы. Если бы МИД был МИДом государства РФ, ключевыми направлениями бы там должны были быть балтийско-скандинавское, украино-белорусское, кавказско-черноморское, среднеазиатско-каспийское и китайско-японское. Короче, все наши ближайшие соседи. Но сейчас все это (кроме, может быть, китайского и японского) третьестепенные темы, куда отправляют самые бесполезные и бесперспективные кадры, и которым уделяют куда менее внимания, чем американскому, западноевропейскому, ближневосточному, африканскому, латиноамериканскому и т.д. То же и службы.

Но это все внешние признаки. Есть более тонкие. Например, когда избранные народом губернаторы у нас уходят в отставку «по собственному желанию» — это называется «партия так решила». Ну то есть теоретически — и по закону — может и не уходить, но… нет.

Или когда Общероссийский Народный Фронт почти открытым текстом вербовал активистов по формуле «мы против власти, но за президента» — никто опять-таки не ловил, казалось бы, бросающегося в глаза парадокса. Наоборот, наши люди почуяли шанс стать «партийным» начальством, которое будет по статусу выше «государственного».

Или, наоборот, как вот уже несколько лет в муках корчится «Единая Россия», лишившаяся привилегии иметь на своих знаменах Путина, и даже выдвигать его от себя на президентских выборах: для неё это означало утрату точки привязки на этаже Надгосударства, и шанса быть хоть в чем-то похожей на партию «ленинского типа» — а не на те буржуазные партии, которые описаны в той же Конституции в разделе про плюрализм и многопартийность (тьфу), и которые в таком виде серьезным и уважающим себя мужикам с земли и даром не нужны (мифоконструкция «политика — это пустая болтовня из ящика»).

Наконец, форматы ежегодного общения лидера со страной — Прямая Линия и Большая пресс-конференция, и собственно с «государством» — Послания Президента. Это именно те точки, когда «гегемон» ставит задачи — а в «государстве» по отношению к «надгосударству» все так называемые «ветви» власти являются, конечно же, исполнительными. Да, именно так: и Федеральное Собрание, и суды — это в данной плоскости тоже исполнительная власть. Само «государство» является одним большим «органом исполнительной власти» — в то время как и законодательная, и судебная функции принципиально сосредоточены на этаже Первого Лица. Это он решает, «как будет».

Но не полностью сам — и в этом отличие «генсека» от абсолютистского монарха. АП — это рудиментарный ЦК, который не только «готовит решения», но часто и реализует, даже без ведома «самого». Совбез — это рудиментарное же Политбюро, которое вырабатывает оперативные директивы. Госсовет — это рудиментарный Пленум, где набор текущих партийных задач доводится до республиканских и областных секретарей. Наконец, есть ещё несколько регулярных форматов совещаний, институциализированных и не очень, где также продолжает жить традиция коллективного руководства — через принцип полноты ответственности уполномоченных товарищей за вверенные им сектора.

Роль Путина главным образом в том, что все решения, подготавливаемые этим конгломератом институтов Надгосударства, реализуются его именем. В точности так же, как в советское время они реализовывались именем виртуального субъекта под названием «партия»: в лозунге «партия сказала надо — комсомол ответил есть» кто именно что кому сказал? Причём если сравнивать с КПСС, та особенно после 1956 года стремилась все решения оформлять как коллективные — сейчас же, наоборот, де-факто коллективные решения оформляются как индивидуальные; но это именно потому, что пароль «Путин» выполняет ту же роль, которую тогда выполнял пароль «партия».

Надгосударство, как и ленинская Партия, экстерриториально. В этом тоже его отличие от государства — государство РФ имеет границы, надгосударство же «нигде не заканчивается» и даже нигде не начинается. В этом смысле, например, после присоединения Крыма государство понесло урон в том смысле, что у него теперь нет, как было раньше, безусловных международно признанных границ; но надгосударство, наоборот, усилилось, потому что показало всему миру свою способность монопольно и единолично решать вопросы такого уровня.

Ключевая слабость Надгосударства, однако, в другом — оно, наследуя структурно механизмы классовой диктатуры, в отличие от ленинской партии, не знает, какого именно класса (или иного исторического субъекта) оно теперь диктатура. В смутных попытках сформулировать и описать субъекта видится нечто вроде «исторической» или «тысячелетней» России, которая опять-таки не тождественна (в том числе и территориально) существующему государству РФ. Но, поскольку своей адекватной историософии по этому поводу опять-таки нет, приходится камлать, вспоминая то Петра, то Грозного, то вообще князя Владимира Киевского.

В этом смысле залог долгосрочного выживания Надгосударства — или, по известной сурковской формуле, «долгого государства Путина» — в его способности сформулировать, какую именно мировую (не меньше) задачу оно призвано реализовать. Иначе — и это сегодня основной вектор атаки на него — сложится консенсус по поводу того, что оно существует исключительно ради самого себя. А значит, несмотря на всю тысячелетнюю историю, имеет мало шансов стать по-настоящему «долгим».

С этим и связаны попытки поисков «образа будущего» и иных идеологических конструкций, призванных описать это большое целеполагание. Что интересно, для государства Конституции-93 все это совершенно излишне — в собственном качестве оно может быть вполне «долгим» и на тех принципах, которые уже в ней описаны и сегодня. Но у системы есть вполне резонное подозрение, что редуцироваться до этого масштаба и при этом не развалиться кроваво и страшно ей попросту не дадут. Поэтому «государство» и «надгосударство» могут выжить только вместе.

Алексей Чадаев

Директор Института развития парламентаризма