Главная / Основной блог / Социальное / История / Революция-2. Николай, Александр, Владимир

Революция-2. Николай, Александр, Владимир

Я уверен: «Матильда» не всколыхнула бы так наше общество, если б не столетие Революции. Сто лет — это очень мало. Один очень высокопоставленный человек мне рассказывал, как, общаясь с беглым депутатом Пономаревым, который принялся хвастаться своей бабушкой — старой большевичкой — вдруг осознал, что перед ним сидит внук человека, который лично подписывал приказ о расстреле обоих его дедов. Все ещё живо, не пережито, не ушло в плюсквамперфект.

Каким был царь? Его называли тряпкой и слабаком — таковым он точно не был. Он вешал и расстреливал, снимал и назначал министров, принимал большие решения — включая, например, решение лично возглавить армию в катастрофическом 1915 году. Но он был безнадежный мажор, плоть от плоти петербургской «золотой молодежи», любитель новомодных гаджетов и аристократических развлечений, глубоко презиравший и чиновников, и бизнес, и интеллектуалов, не говоря уже о народных вождях. Его хиленькая коммуникация с низовым, народным монархизмом строилась только через религию — к которой, в свою очередь, глубокое презрение питала чуть ли не вся элита. Он впитал от отца и от Победоносцева идею «жесткой руки», благо перед глазами была судьба деда — но не имел ни воли, ни последовательности в «закручивании гаек» — в итоге они то закручивались, то откручивались, пока не сорвались с резьбы.

С Лениным они почти ровесники — два года разницы. Одно поколение, одна история. Именно к отцу Николая, царю Александру, обращалась мать Владимира с просьбой о помиловании для своего старшего сына Александра — тот, как известно, от помилования отказался. Ленин, также будучи, по собственному выражению, «помещичьим дитем», имел, как ни странно, много общего с последним Романовым. Взять хотя бы, что как тот, так и другой не имели почти ни капли русской крови, но при этом как могли подчеркивали свою русскость. Оба потеряли братьев. Оба много путешествовали по миру в разные годы. И, главное, оба, в общем, по складу личности и базовым навыкам не очень-то подходили на роль руководителей страны — Ленин до прихода к власти руководил лишь газетой и карликовой маргинальной партией, а Николай так и вообще ничем не руководил.

Но у Ленина было то, чего не было у Николая — железная воля, глубокая убежденность в собственной правоте и беспощадная жестокость фанатика. А ещё — деталь, которую часто упускают — Ленин, в отличие от Николая, был сциентистом, глубоко верящим в прогресс и силу научного знания. При этом Ленин — провинциал, характерный поволжский типаж человека действия, презирающего философские тонкости и вообще все «бесполезное», чуждого богемным исканиям столичной элиты и бесконечного рационалиста.

Читая Ленина и о Ленине, я всегда поражался, каким он стал под конец жизни, где-то года с 1919-го, консерватором почти во всем. Словно бы после того, как свершилась месть царизму за брата, им овладела тоска по той, дореволюционной России, вместо которой получилось большевистско-пролетарское черт-те что, и он, будто по какой-то ошибке, оказался знаменем этого черт-те чего. В особенности, конечно, «пролетарское искусство», из которого везде торчали уши декадентского Серебряного Века, вызывало у него неизменное брюзжание. Он ухватился за нэп и за идеи Бухарина как за путь к «нормализации», к выходу из всей этой фантасмагории «трудармий» и «пролеткультов». А закончил свои дни натуральным русским барином в бывшей усадьбе Морозовых, с самоваром и пирогами.

Наконец, о Керенском. Он очень много чего наговорил в эмиграции, благо и пережил даже Гагарина с Че Геварой. Но чем больше он говорил, тем больше было понятно, что человек он был случайный, много уступающий в масштабе личности не то что Ленину, а даже и Николаю. Революцию себе на голову он призвал сам, вооружив большевизированных рабочих Питера в дни корниловского мятежа. Как любому человеку «системы», регулярная армия казалась ему большей угрозой, чем какие-то там политические активисты, пусть даже с низовой поддержкой. За что и поплатился в октябре.

Главный для меня вывод — Ленин, конечно, никакой не революционер. Он именно контрреволюционер — единственный из всех тогдашних деятелей, кто оказался, парадоксальным образом, способен остановить стихию «революции» и направить ее в русло строительства новой системы. Той, которую он вчерне описал уже в «Государстве и революции», сидя в шалаше в Разливе. Революцию делали Гучковы, черти, министры, Родзянки, мать их за ноги ((с)Владимир Владимирович), а в итоге шут Керенский в роли абсолютного вождя с диктаторскими полномочиями, массовой популярностью и полной управленческой недееспособностью. И его сюжет — это вечное предупреждение «элитам», заигрывающимся в свои амбиции и хотелки, спесивым «меритократам»: контроль не абсолютен. Где-то всегда есть тот, кто сможет взять и удержать рычаги, хотя на первый взгляд вроде бы кажется, что нет такой партии.

Алексей Чадаев

Советник Председателя Государственной Думы РФ, директор Института развития парламентаризма.
Старший преподаватель кафедры территориального развития, факультет госуправления РАНХиГС. Кандидат культурологии.