Contra Metodologia

Сегодня получил очередной типовой вопрос. Один человек, обратившийся ко мне за разъяснениями по поводу того, чего от него хотят политические начальники, и разъяснения эти получивший, спросил меня. Они же, говорит, не могут работать с теми, кто не «въязычен». А вот ты владеешь их методологическим воляпюком как native speaker, у тебя в команде каждый второй — завсегдатай ОДИ, квадратики со стрелочками на флипчарте рисуете не хуже сертифицированных спецов по Data Visualisation и т.д. — почему не в системе внутренней политики сейчас? Только из-за Володина? 

И тут меня прорвало. 

Неа, говорю. Я лет с 15 осознанно изучал язык методологов именно как язык врага. То, что они мои онтологические враги, причём едва ли не самые главные, я допетрил очень рано, еще при жизни Г.П.Щедровицкого. Что, впрочем, не мешает мне поддерживать очень даже конструктивные отношения со многими из адептов и сочувствующих, и даже иногда на работу их нанимать. Ну и уж само собой вести при случае увлекательные многочасовые дискуссии о смысле жизни. 

Как я формулировал эту вражду четверть века назад? Была статья — «Свобода выбора и свобода отказа», написанная аж в 1993-м и даже опубликованная тогда же. Там речь шла, в частности, и про язык. И я, конечно, со всем подростковым радикализмом стоял на позиции Бродского: язык — это не то, чем мы думаем, это то, что думает нами. Попытка представить язык как побочный продукт некой «деятельности», одну из форм «производственных отношений», вторичную (как и положено у марксистов) по отношению к сущностным аспектам «производительных сил» — приводит только к одному: к формированию чудовищно уродливых, нежизнеспособных языковых монстров. Первым из которых я считал само стержневое понятие «мыследеятельности» — годное разве что для именования ритуала группового онанизма. 

Со временем радикализм, конечно, исчез. Не в последнюю очередь благодаря правилу: тебе не нравится что-нибудь? — изучи это как следует. И я добросовестно изучал предмет — общался с жившими еще участниками ММК, читал тексты, участвовал в играх и даже проводил их, собирал библиотеку расшифровок «рефлексий». Очень помогли в свое время ныне покойные Зиновьев, Пятигорский, Глазычев — все они так или иначе принадлежали к кругу общения «отцов-основателей». Также не могу не сказать спасибо и Петру Щедровицкому — основному держателю фамильного бренда. Ну и ещё нескольким людям, которых здесь называть не вполне уместно. 

Как я сейчас формулирую «наши различия»? 

Во-первых, это ось «механика-органика». Я — за органику. Я понимаю социум как организм, а не как машину. Считаю его подчиняющимся куда в большей степени закономерностям биологии, нежели правилам механики. Химия и психика, а не физика и логика. Животные против роботов; и я, конечно, животное. 

Во-вторых, это ось «индивидуальное-коллективное». Ноу-хау щедровитян ещё в седые советские годы было обещание организовать процесс мышления в виде фабрики, превратить из ремесла в индустрию, и производить «смыслы» пользуясь всеми преимуществами разделения труда — быстро, много и дёшево. Отсюда такая фиксация на технологиях групповой работы — игры, графика, сценарии. Если исходить из гипотезы, что мы мыслим языком (или на языке) — ок. Но поскольку я исхожу из обратного (что язык мыслит нами) — мышление уже изначально является коллективным, и нет никакой пользы, кроме вреда, в попытках его как-то дополнительно коллективизировать. Диалог — да, значим; но это мы ещё со времён Сократа знаем, и это про другое. Более того: возможность понять друг друга намного важнее, чем возможность друг друга «услышать». А попытки запустить процесс «коллективного мышления» всегда приводят к торжеству биологических закономерностей: интеллектуальная мощь группы тождественна интеллектуальной мощи самого глупого из её членов.

В-третьих, это ось «количественное/качественное». «Фабричный» способ мышления неизбежно разворачивает своего обладателя к цифрам, к счётным управленческим показателям, которые воспринимаются как наиболее точные и удобные. Для меня же счётные показатели — служебная, вторичная реальность по отношению к качественным характеристикам: чаще всего нет никакой разницы, перепрыгнул ты пропасть на один процент или на 99 — важно лишь, перепрыгнул или не перепрыгнул. Сказанное верно применительно к любым KPI, какие только можно придумать, будь то «уровень бедности» или » процент рождаемости».

Есть еще как минимум четыре оппозиции, в которых я обнаружил себя «по другую сторону», не буду здесь о них подробно. Не суть. По большому счету, вместо этих семи можно поставить всего одну. Она называется «язык». Смысл в том, что невозможно строить государство из какого бы то ни было артланга (artificial language). Секту — да, можно, там именно с этого всё всегда и начинается. Фирму — да, можно, корпоративные языки это всегда до некоторой степени артланги и конланги. Но для того, чтобы создавать что-то прочное и долгоживущее именно в политической реальности, в пространстве _общества_, нет никакой альтернативы, кроме как научиться пользоваться _всеобщим_ языком. 

Надеюсь, больше ко мне таких вопросов не будет. Этим людям дали — чего они ждали полвека — порулить, протестировать на реальном объекте свои выстраданные (нельзя этого не признать) гипотезы; сейчас мы видим, как они одна за другой рушатся. Терпение, друзья.

Сегодня получил очередной типовой вопрос. Один человек, обратившийся ко мне за разъяснениями по поводу того, чего от…

Опубликовано Алексей Чадаев Пятница, 17 мая 2019 г.

Алексей Чадаев

Директор Института развития парламентаризма