Для «Русской смерти»

То “русское”, к которому мы поневоле обращаемся начиная с того момента, когда из-под обломков СССР после 75-летнего небытия вдруг снова выплыла страна Россия — почти целиком относится к уже почти век мертвому миру русской деревни; отсюда и ощущение фальши при виде очередной “хохломы” у Bosco, Симачева или даже на отечественном гербе: какой, к черту, двуглавый орел, когда и одноглавого-то никто сроду не видел. Россия век назад — это почти полностью деревенская, крестьянская страна с более чем 90% негородского населения — в то время как сейчас, наоборот, у нас почти 75% живут в городах. Город — это мир бетона, асфальта, кирпича, стекла и высотных зданий; тогда как “русский стиль” все время получается эдаким бесконечным “суздалем” — где редко стоящие деревянные одноэтажки с возвышающимися иногда над ними маковками белокаменных церквей. Но дело  не только в этом: зафиксированный в русском языке уклад — это уклад крестьянский; тем забавнее звучат переносы в современность, вроде формул “ест чужой хлеб” или “в семье не без урода” (в большой, многодетной — да! но в городской, где один ребенок?)

Полный текст