Ночные рождественские мысли

Видел недавно видео в сети, где какой-то «радикальный» (специальное такое слово) исламский проповедник — причём в Штатах и на неплохом английском — объясняет, что ислам был ниспослан людям через Пророка вовсе не для «сосуществования» с другими религиями, «как будто в них тоже есть какая-то своя истина», а для ультимативной замены их собой, как истина окончательная и единственно возможная. 

Как ни странно, подумал о том, что а ведь даже и хорошо, что вот эти жёсткие и горячие ребята ставят этот вопрос ребром: уж больно натянутым выглядит дежурный официоз о разнообразии конфессий, который в таких случаях везде транслируют по принципу «лишь бы не было войны», имея в виду войну межрелигиозную. Их радикализм, включая все эти сожжения ёлок и прочие демонстративные акты культурно-религиозной экспансии, позволяет как-то и нам начать как-то самоопределяться по вопросу. 

Так-то ведь в т.н. «христианском мире» (пора уже использовать этот термин с приставкой «бывш.») и близко не найдётся в сопоставимом количестве тех, кто готов в тех же выражениях говорить об истине Евангелия как об единственно возможной, последней и окончательной — и при этом не выглядеть в своих странах как законченные фрики и маргиналы. Я уж не говорю о тезисе — когда-то, между прочим, бывшем частью официальной госполитики в царской России — что мусульмане это, ну, такие заблудшие, которых рано или поздно надо будет всех перекрестить. Такое высказывать сейчас публично физически опасно: у властей сразу попадёшь под подозрение за «разжигание», а горячие южные люди так и вовсе придут и зарежут.  

Более того. Есть множество стран, которые провозглашают идею защищать мусульман, но — и это важно зафиксировать — в современном мире не осталось _ни_одной_, которая бы ставила на уровне госполитики цель защищать _христиан_ (Трамп с его пассажем про Нигерию не в счёт — он, как всегда, про нефть). А тем временем мучеников-христиан в мире становится всё больше — причём я не только нынешнюю Сирию имею в виду, но и, например, нынешнюю Украину. 

У меня за долгие годы многочисленных «заныров» в изучение исламской традиции сформировался собственный взгляд на ислам, причём именно из оптики православного христианина. Хотя, скорее всего, «наши» меня за него предадут анафеме, а некоторые горячие южные наверняка тоже попытаются прийти резать. Но этот взгляд имеет самое прямое отношение в том числе и к сегодняшнему празднику. 

Так вот. У нас в языке есть понятия «вера», «религия» и даже «конфессия», они, увы, в сегодняшнем употреблении скорее мешают, чем помогают ясности понимания. Если всё же пытаться пользоваться этими терминами, я формулирую примерно так: трудность в паре христианство-ислам состоит в том, что это, безусловно, разные «конфессии» и разные «религии», но при этом одна и та же «вера»: то же, впрочем, верно, хотя уже с оговорками (отдельная тема), и про иудаизм. Тут важно помнить, что само слово «ислам» правильнее всего переводить с арабского на русский вполне христианским термином «смирение». Это буквально «покорность», причём в данном случае имеется в виду совершенно конкретная покорность — воле Всевышнего, выраженной напрямую через Пророка, причём пророка последнего и окончательного: тот самый принцип «хаттам-ан-набийин», «Печать Пророков». 

Чем больше я разбирался и в ранней истории ислама, и в христианских церковных расколах, особенно IV-VII веков, тем больше приходил к выводу, что проповедь Мохаммеда — это просто доведённый до логического конца, до той самой схематической ясности, и максимально радикальный выход из бесконечного круга разрушительных христологических споров тех веков. Мохаммед просто, что называется, «снимает вопрос» — тот самый проклятый вопрос о двух природах, из-за которого ещё со времён Ария и Нестория христиане в таких количествах убивали друг друга, порой из-за одной йоты («омоусиус» или «омойусиус»). 

У него получается примерно так. Муса (Моисей) был пророком (Расулом)? Был. Иса (Иисус) был пророком? Был. А значит, и через того, и через другого с людьми напрямую говорил Господь. Но это было истинное слово Божье лишь в моменте непосредственного говорения — там и тогда, где и когда тот и другой вживую пророчествовали. А потом приходили книжники, писали стенограммы за тем и другим (перевирая и добавляя от себя), переводили на разные языки (каждый раз искажая или вовсе извращая смысл), и то, что получилось, уже никакое не Слово Божье, а так — отголоски, да ещё и десять раз «поправленные» из конъюнктурных соображений всеми кому не лень. Он, Мохаммед, тоже пророк, и, в отличие от «писаний» прошлого, его пророчества это «здесь-и-сейчас» передаваемое живое непосредственное послание Всевышнего, последнее и окончательное, других уже не будет до конца времён. Причём, в отличие от тех двух, ещё и предприняты специальные меры, чтобы не допустить никаких искажений (включая прямой запрет на то, чтобы считать любой перевод на любой язык его пророчеств — сур будущего Корана — «тем самым» точным текстом). И, значит, только Коран — единственная неискажённая истина, в отличие от любых предшествующих «писаний», где истина лишь в следах, под слоем позднейших подделок.

При этом трактовка им Иисуса как «расула» — и есть то самое элегантное снятие главного «больного вопроса» христианских богословов. Мохаммед объясняет: греки с латинянами навертели лишнего — у Аллаха не может быть никаких «сыновей», а сам Иса если и говорил что-то такое, то лишь в том смысле, что мы все суть Его дети (но Ису ещё при его жизни, в некотором роде специально, «неправильно поняли»). Соответственно, вся эта многотомная писанина про Богочеловека — это просто протащенное контрабандой греческое язычество («ширк»), с бесконечными историями про похождения самих «богов» и их потомков от смертных: «героев»-полукровок. Сам Иса к этому никакого отношения не имеет, он хороший человек, которого Аллах своей волей наделил даром пророчества, и только в этом смысле изречённое им можно было понимать как Слово Божье (и то, опять-таки, лишь до момента, пока «ученики» всё не переврали по нескольку раз в записях). 

Отдельное возмущение у Мохаммеда вызывает то, что главным символом учения Исы его последователи сделали орудие его же мучительной казни — собственно крест. Мохаммед не видит в этом ничего, кроме изощрённого издевательства «учеников» над своим провозглашённым «учителем». Ну и, конечно, крест это ещё и «ширк» — грубое нарушение установленного ещё Мусой (точнее, Аллахом его устами) запрета «сотворять кумиров». 

Безотносительно ко всему тому, что произошло с его учением потом, в контексте именно христианского Востока своего времени (а он тогда таким был весь вплоть до границ зороастрийской Персии) Мохаммед безукоризненно ясен, прост и логичен. И это одна из важных причин того, почему огромные массы вчерашних христиан (напомню, Мохаммед и сам начинал как христианин) так быстро обратились в _ислам_ — это в моменте воспринималось чаще всего не как «переход из одной веры в другую», а скорее как своего рода редакторская правка системы объяснений веры в Единого Бога (в того же самого), очистка «учения» от «всякой мути» и надуманных «западных» сложностей. 

Совсем по-простому говоря, «всё то же самое, только без греков (и «ромеев»). И это очень важно, потому что этот мотив своего рода «религиозной деколонизации», освобождения изначальной истины семитского Востока от привнесённых завитушек греко-римского Запада — он даже и сейчас является «заглавной темой» всей, если угодно, «симфонии» ислама. Особенно сейчас, в переломный момент, когда он снова — впервые едва ли не со времён Праведных Халифов — заявляет свою претензию на то, чтобы стать главной религиозной доктриной всего человечества, вместо практически самоуничтожившегося, схлопнувшегося «в само себя» христианства. 

Ну то есть идущая сейчас в полный рост исламизация Запада — это, в пределе, «обнуление» не только собственно христианской, но заодно и, на два штыка лопаты глубже — греко-римской традиции. В метафоре — ответ в том числе и Александру Великому (вместе с Аристотелем и Таис, ага) за фарс в Египте, погром в Персеполисе и глум в Вавилоне. Подожжённые сейчас рождественские ёлки в бывших христианских столицах — это своеобразная «ответка» в том числе и на те ещё пожары, почти двух-с-половиной-тысячелетней давности. 

Теперь важный вопрос — попробовать посмотреть на это с нашей: славянской, христианской, православной (и это всё разные аспекты, тоже находящиеся в сложной динамике отношений друг с другом) точки зрения. Условно говоря, а где мы в этой глобальной панораме греко-семитских разборок? 

Для начала — собственно славянский аспект. Мы, восточные славяне — одни из самых «поздних» европейцев по времени христианизации. Греки с римлянами — конечно, тоже в конечном счёте наша родня, но уж очень отдалённая, почти столь же дальняя, как иранцы или индусы. Наше место «на отшибе» мейнстрима истории европейской культуры предопределилось ещё в тот момент, когда часть наших далёких праславянских предков повернула на северо-восток вместо того, чтобы идти с остальными «братьями» на запад и юг — а это было жуткую тьму веков назад, не буду здесь углубляться в спор о датировках дописьменных культур. Наша религиозная традиция той эпохи (ещё одно из необходимых, но крайне неточных слов — «славянское язычество») — это естественная часть изнурительного аграрного уклада в зоне рискованного земледелия, и это в некоторой части сохранилось по сей день в нашем церковном (да и гражданском) календаре, очень сильно привязанном к сельскохозяйственному циклу. Это я к тому, что хоть Владимир и крестил Русь больше тысячи лет назад, но христианизация тогда лишь началась и по большому счёту до сих пор всё ещё идёт, причём с переменным успехом.

Тем важнее обратить внимание на то, что из всего христианского «пакета», условно говоря, «легло» нам сразу же и прочно — а что, по большому счёту, так толком и не «инсталлировалось». Интересно, что Иисус в Древней Руси — не Мессия, не Сын Божий и не пророк-«расул», а в первую очередь Спас — «тот, кто спасает». И ведь, похоже, мало кто из идущих под Спасом Нерукотворным в битву русских воинов думал о сложных материях вроде «спасения души» — на повестке скорее был куда более конкретный и земной вопрос «спасения жизни». Но ведь и по сей день главная башня нашей главной твердыни — Спасская. 

Мы вместе с верой взяли у греков алфавит — причём не их греческий, но и не изобретённую с нуля Кириллом «глаголицу», а некую компромиссную, адаптированную Мефодием под нашу фонетику версию греческого, называемую до сих пор почему-то «кириллицей». Этот алфавит долгое время использовался в основном именно для христианских священных и богослужебных текстов, и лишь сильно позже начал сколь-либо широко применяться и для более «земных» задач — в отличие, к примеру, от «народов Писания», насчитывающих тысячелетия «письменной» традиции, мы без «букв» в целом спокойно обходились вплоть до совсем недавних времён — даже ещё моя родная бабка, которая умерла в 1994-м, была неграмотной и расписывалась крестиком. Впрочем, ведь и Мохаммед, как мы знаем, тоже ни читать, не писать не умел, и в его племени это опять-таки было скорее нормой. 

Наши первые соборы, в подражание Царьграду, были Софийскими — их вышло ровно три, по одному на каждую из «сестёр»: в Киеве, Новгороде и Полоцке. Но потом вместо Софийских стали строить Успенские — уже не в честь непонятной греческой «премудрости», а в честь куда более понятного события сельхозкалендаря — дня окончания сбора урожая: он главный и во Владимире, и в Москве, и даже в моей материнской Касторной. 

Что на нас точно произвело неизгладимое впечатление (ещё в ПВЛ об этом) и сразу легло в фундамент «русской версии» христианства — это икона; об этом написаны сотни текстов, в том числе несколько вполне великих, но лучше всего об этом говорит наша главная святыня — «Троица» Рублёва. В отличие от греков, у нас именно в церковной истории никогда не было (да, наверное, и не могло быть) ничего похожего на «иконоборчество» — с иконами боролись только те, кто боролся с верой как таковой. То, что и у греков, и у семитов, и у армян это всё проходило в контексте ветхозаветной темы «не сотвори себе кумира» — нам это было непонятно; мы как-то сразу поняли икону не как «кумир», а как портал в мир образов, но про это ещё Флоренский написал много лучше меня. 

Наконец, собственно про то, что мы называем «православие». Владимир крестил Русь по греческому (а не по латинскому) обряду, но ещё тогда, когда христианская Церковь была едина и на две не раскололась; в этом смысле мы в «корсуньской купели» принимали именно Христианство. То, что мы в результате раскола 1054 г. оказались в пространстве «восточного» христианства, произошло без какого-либо нашего осознанного выбора, просто автоматически, по факту того, что попов нам присылали из Царьграда (а не из Рима, как полякам), и служили либо по греческим книгам, либо по переведённым с греческого. Кроме собственно религиозного аспекта, это привело к тому, что «греческий» компонент греко-римской Атлантиды нами «усвоен» много лучше, чем западными христианами (хотя тоже очень ограниченно), а вот «латинский», соответственно, куда хуже. 

При этом амбиция иметь свою, отдельную от греков церковь впервые проявилась уже при Ярославе Владимировиче, в истории с «попом Ларионом» (он же автор «Слова о законе и благодати»), хотя реализовалась она в полной мере лишь с хиротонией первого «своего» патриарха — Иова, только через 500(!) лет после Крещения Руси. Претензия же стать центром всего мирового Православия обозначилась ещё полувеком позже — при Алексее Михайловиче; но в итоге аукнулась нам тяжёлым и мрачным событием в нашей церковной (да и политической) истории — Расколом. Кровоточащая рана, не залеченная до сих пор. 

Отдельная важная тема, сформулированная как историософская проблема Георгием Федотовым — история и особенности русской святости. Опять-таки глубоко символично, что хотя по статусу главный собор Кремля — Успенский, а главное место патриарших служб сейчас — Храм Христа Спасителя (тоже Спас!), но архитектурный символ страны — храм Василия Блаженного (официально — Покровский, но об этом мало кто помнит, предпочитая название в честь московского юродивого). Сами по себе русские святцы, то, кто, из каких страт и эпох и за какие заслуги в них попадал (либо не попадал) — в каком-то смысле главный «коллективный портрет» русского христианства; здесь язык очень точно подсказывает: Лик Святых. 

Ну и, наверное, самое важное в контексте того, с чего я начал: в нашей традиции не было, да, наверное, и не могло быть ничего похожего на «крестовые походы» или Реконкисту. А вот четыре века регулярных войн с турками, в конечном счёте, за «крест над святой Софией» — цель, которая так и не была достигнута — это, да, важнейший «движок» нашей истории. 

Я столь подробно (хотя как посмотреть, на самом деле очень бегло и отдельными штрихами) привёл здесь описание именно нашего русского христианства, чтобы помочь себе ответить на вопрос, или хотя бы правильно поставить его. Да, мы в некотором роде тоже принадлежим к греко-римской (куда больше греко-, чем римской) традиции, которую «зачерпнули» вместе с христианством. И в то же самое время именно мы, ещё век с небольшим назад, громили сами у себя христианство с такой силой, которая никакому ИГИЛу и никакому нынешнему Западу и близко не снилась — оно было сопоставимо скорее уж с гонениями Нерона или Диоклетиана. Храмы рушили и грабили те, чьи деды и прадеды их строили и украшали — а теперь и те и другие это наши предки, и у нас непростой выбор: кто для нас в этом вопросе авторитетнее — наш прадед или прадед нашего прадеда. 

Но, такое ощущение, что в мире ХХI века, кроме нас, заступиться за христианство как таковое больше попросту некому. Да, конечно, ещё есть новая американская консервативная волна, но лично Трамп, в конечном счёте, просто балабол и барыга; а идущих в его фарватере Кирков и Венсов ухлопают или нейтрализуют так или иначе американские же мультикультурные фундаменталисты и глобальное ЁКЛМН (организация запрещена в России). 

Пять утра Рождества, дописываю этот очень длинный и сумбурный текст, начатый ровно в полночь. И возвращаюсь к тому, с чего начал. Лично я никогда не откажусь ни от креста, ни от Христа; но это волевая позиция. Почему — приходится объяснять уже из почти внешней позиции, как будто речь шла бы не обо мне самом, а о каком-то другом человеке. 

И вот сейчас несколько почти совсем бездоказательных тезисов. 

Неправильно думать, что христианство «сделали» евреи. Христианство если кто и «сделал», то скорее уж греки (в первую очередь в культурном смысле этого слова), просто сделали именно что «из евреев». Причём греки эллинистические, то есть после Александра, и романизированные, то есть уже включённые в Pax Romana. Соответственно, вне культурного греческого контекста и вне административно-правового римского христианство становится непонятным, алогичным, абсурдным — и да, вся та критика, которую довольно простыми словами сформулировал ещё Мохаммед, более чем уместна. 

Тут дело в том, что у семитов всегда были «расулы» — от Моисея до Мохаммеда, и это очень понятный, почти стереотипный культурно-исторический тип и образ. У греков своих «расулов» как типа не было — если, конечно, не считать за таковых каких-нибудь трагических персонажей типа Кассандры или Лаокоона. Но у греков с самого начала были «герои» — совсем другой тип, с совсем другой логикой сочетания человеческого с божественным. Герой — что мифологический, что исторический — это тот, в ком сочетаются некий Божий дар и роковое проклятье. Если семитский пророк — расул — это тот, с кем говорит Бог и чьими устами Бог возвещает людям истину, то греческому герою вообще никто ничего не говорит — он просто по ходу дела оказывается в обстоятельствах, где вынужден совершить подвиг и/или героически погибнуть. И описание его пути само по себе и есть главное «послание» высших сил людям, куда более важное, чем всё, что он сказал. 

В евангельской фигуре Христа сочетаются обе эти линии. Он многое говорит, он даёт Нагорную Проповедь — и это очень важно, это буквально Логос как он есть. Но самая главная Благая Весть — не про то, как он предписал нам жить, что велел делать, а что запретил. Главная — то, что он распят за наши грехи и воскрес из мёртвых, в этом главный смысл Благой Вести (Ев-Ангелия). И этой жертвой даёт каждому из нас шанс на вечную жизнь. 

Опять-таки, у греков Иисус сразу же отождествился с главным предметом всей их философской мысли — Логосом. Нам это, кстати, тоже легло как родное — Бог Слово, потому что мы сами себя всегда понимали и определяли через язык. И тем не менее «Логос» не означает «послание» Всевышнего людям — это в некотором смысле нечто большее. Это, по чисто греческой интуиции, в конечном счёте то, из чего построен мир и чем он творится. Отсюда слово «ипостась» (гипостазис), опять-таки мало кому до конца понятное вне контекста греческой культуры. Зато есть куда более понятное греческое слово — «диалог», означающее двоих и третьим между ними — Логос: то, благодаря чему (причём sine qua non) эти двое могут понять друг друга. 

Ислам — это наша же вера в Единого Бога Отца, но изложенная языком и способом, единственно понятным для того мира, в котором нет Греции и Рима: или «ещё», или «уже», или в обстоятельствах, когда они рушатся и гибнут. Так, кстати, и случилось в VII веке, когда Мохаммед вышел из пустыни со своей проповедью ровно в тот роковой момент, когда две сверхдержавы своего времени — Византия и Персия — до предела истощили друг друга в войне на уничтожение: в итоге вторая погибла полностью, а первая, хоть и выжила, но все оставшиеся века своего угасания была лишь тенью себя прежней. И в конечном счёте собор Софии тоже стал мечетью. 

«Смириться» («принять ислам») — это естественный и неизбежный путь для любого (я бы даже сказал, для всех) в том понятном случае, когда «герой», несущий в себе ДНК той великой цивилизации Гомера и Сократа, Цезаря и Константина, становится более невозможен. Если ещё проще, практически «на пальцах» — это когда Рождество вроде бы наступило, а Христос… не родился. Хлев закрыт ветеринарной инспекцией (с подачи лобби агрохолдингов), пастухи не увидели звезды (им запретили смотреть наверх), волхвы не пришли (их где-то сожгли на кострах, а где-то «культурно отменили» за чтение неправильных книг), и даже Ирод не шлёт палачей убивать младенцев — просто потому, что убивать больше некого: нет ни отцов, ни матерей, есть только соевые чайлдфри обоего пола (точнее, ста сорока шести полов). 

Я хочу сказать, что вот эти бородатые проповедники с горящими глазами — они, как ни грустно это признавать, всё по делу нам говорят. Бог — он ведь с нами как: не хотите по-сложному — объясню по-простому. Вопрос для христиан (если они ещё остались), получается, стоит так: хватит ли сил в этой ситуации всё же побороться за эту хрупкую, противоречивую, парадоксальную (иногда до абсурда) сложность нашего базового кода, которая и сделала нас нами. 

Доброе утро, последний герой.

С Рождеством Христовым вас всех.