Кликуши

Кликуш я видывал — и в своём деревенском детстве, и в церковном отрочестве. Второе произвело на меня особенно сильное впечатление. Это было во время поездки в Троице-Сергиеву Лавру, и там мне довелось присутствовать на особой процедуре под названием «отчитка». Как такового обряда экзорцизма в православной церкви (в отличие от католической) нет, но есть специальный молитвенный чин, куда приводят тех, кто считается одержимым бесами, и священники (за такое берутся немногие, лишь очень психически и духовно стойкие) читают над ними молитвы. Вот я как раз наблюдал, что с такими происходит во время этих молитв. Зрелище действительно страшное, лучше не видеть. Детали опущу. Но «да воскреснет Бог» я там выучил наизусть, и сейчас ночью разбуди — вспомню.

В советской брошюре середины 20-х, понятное дело, женщина-врач разоблачает тёмных крестьян с их суевериями, рассказывая, что это просто такая болезнь, истерия, и она вполне поддаётся лечению, даже объясняет, какому именно. Но даже в ней из приведённых случаев ряд необъяснённых моментов, главный из которых — что кликушество, оказывается, в некотором роде «заразно»: если одна баба в деревне «закликала», то есть немалый шанс, что и другие, склонные к «истерии», тоже могут «закликать».

В исследованиях более фундаментальных, будь то врачей-психиатров или историков, вскрывается интересный факт: что кликушество в источниках именно как массовый феномен впервые появляется во времена Смуты, но пика достигает в конце XVII века, в наиболее острый период церковного раскола. И потом медленно идёт на спад, но периодически встречается и в XVIII, и в XIX, а в период новой смуты после 1917-го снова расцветает пышным цветом.

Если о деталях, то интересно само происхождение слова «кликуша». Оказывается, это потому, что среди потоков брани и богохульства женщины непрерывно «кликали» имена — тех, кого они считали виновницами всех своих бед, призывая на них все кары земные и небесные. То есть агрессия не была в адрес всех подряд: она всегда была направлена на кого-то конкретного, и это было очень концентрированным и адресным потоком ненависти. Причём в книжке доктора Краинского, изданной в Великом Новгороде в 1900 году с предисловием самого великого Бехтерева, «неперепосливость того лица, которое они обвиняютъ въ порчѣ и причиненіи имъ бѣсоодержимости» есть как раз один из важных признаков, отличающих кликушество от собственно истерии (в отличие от советской докторши Дмитриевой, несоветский доктор Бехтерев их всё же различает).

Я слабо разбираюсь в клинической психиатрии, на сугубо любительском уровне буквально десятка прочитанных когда-то из любопытства книжек. Но кое-что из описаний Краинского я понял по своей прямой кафедре: здесь работают плохо изученные нами законы социальной динамики — частотность кликушества напрямую взаимосвязана с большими общественными процессами: тут «в игре» и Смута, и Раскол. Но это, тем не менее, в очень малой степени про «политику» — скорее именно про здоровье, причём не отдельных людей, а всего социума, и их явление это всегда симптом болезни на этом, надчеловеческом уровне.

Говоря современным языком, без специфически церковных или, наоборот, медицинских терминов, они всегда фактор «гражданской войны», в острой или латентной фазе. Причём, с одной стороны, именно ею порождаемый, а с другой — работающий на увеличение её интенсивности, как бы её квинтэссенция. Напряжение (в обществе), выливающееся в агрессию, причём особую, постоянно находящуюся в поиске конкретного объекта, «врага». И то, что это бьёт именно по женщинам, причём опять-таки не всем, а лишь наиболее уязвимым по комплексу причин от житейских до медицинских, ни в коем случае не должно превращать их самих в мишень. Тут как с лернейской гидрой: каждое сжигание «ведьмы» на костре порождает десяток других «ведьм», потому что костёр это тот самый подиум, с которого она транслирует свою энергию на всех с максимальным КПД.

Это я к тому, что внешнего врага надо побеждать, а вот внутреннюю гражданскую войну — останавливать; жёстко, но в то же время умно. Как именно? Пока не знаю; вот и задачка.