О культе метода

В развитии способности к пониманию и к мышлению есть две очень разных практики. Первая состоит в том, чтобы повышать уровень общей эрудиции, насмотренности, говоря более «айтишным» языком, расширять объём и увеличивать количество разделов «базы знаний». Вторая – в том, чтобы совершенствовать и усложнять арсенал мыслительных операций, способность что-то делать с этими самыми знаниями. 

И здесь очень важен баланс. Если человек прочитал кучу книжек, обладает хорошей памятью и является ходячей энциклопедией, но при этом совершенно не представляет, куда ему деть все эти знания – они по факту лежат у него в голове бесполезным грузом. Это один тип перекоса. 

Второй, противоположный, возникает тогда, когда человек, наоборот, читает и знает мало, но при этом обладает развитой и прокачанной способностью к мыслительным операциям, «спекулятивной» работе мысли. Частые жертвы – шахматисты, математики, программисты и т.д. Те, кто много и часто применяют мозг для решения разнообразных задач в некой «стерильной» условной среде. И им тогда начинает казаться, что они очень умные, гораздо умнее среднестатистического человека. 

Но по факту это не совсем так – их ум корректно работает только в этой самой специально созданной стерильной среде, наподобие шахматной доски или мира математических абстракций. И практически бесполезен в любой более сложной реальности – например, в таких многомерных и многоплановых пространствах, как общество, история, культура, мир идей и т.д.

«Методологи» потому и называют себя «методологами», что они во главу угла ставят метод, развивают и совершенствуют именно его, механистически полагая, что при наличии годного метода достаточно просто «загрузить» в систему «данные» и «вводные», произвести набор операций над ними посредством этих самых правильных «методов» и гарантированно получить нужный результат. Здесь как раз и пролегает водораздел между ними и философами старой школы, для которых подозрительна сама редукция наблюдений (опыта) и знания к «вводным» и «данным». 

Всё это, в пределе, новый виток старого спора между Варлаамом Калабрийским и Григорием Паламой, ещё в XIV веке. Мы, паламиты, которые за исихазм и фаворский свет, исходим из того, что всякий метод является не только преимуществом, но и ограничением, и было бы безумием видеть первое и не замечать второе. 

Это очень понятно на войне. Если у тебя есть метод, по которому ты действуешь, это значит, что достаточно противнику его понять – ты уже наполовину побеждён. И вот смотрите: Лефевр, тоже «методолог», причём как раз из математиков, именно на этом строит свою «теорию рефлексивных игр», основанную на многоэтажной лестнице «рангов рефлексии»: ты как-то думаешь, противник понимает, как ты думаешь, ты, в свою очередь, понимаешь, как-он-думает-что-ты-думаешь и так далее. На практике же оказывается, что победа часто достаётся тому, кто толком сам не понимает, как он думает, и уж тем более не в состоянии это оказывается понять его противник. Парадокс? Да, но не только.

Деятельностный подход

Когда создавался Клуб мужчин-бездельников – в этом году ему уже 20 лет, кстати – я зачесал одноклубникам импровизированную лекцию про философские основания клубного дао. Там ключевая телега была в том, что мы обязаны «деятельностному» подходу противопоставить свой, «бездеятельностный» подход. 

Для начала надо подвергнуть критике само понятие «деятельность». Есть действие – это когда ты что-то делаешь. «Деятельность» относится к действию примерно так же, как «хозяйственность» к хозяйству, личность к лицу (лику) или государственность к государству – имитация, имеющая отдельные признаки имитируемого объекта, но им не являющаяся. 

Великий и могучий чуток на такие вещи – отсюда, например, классический мем «имитация бурной деятельности». На самом деле уже «деятельность» и есть всегда имитация – человек хмурит брови, сосредоточенно отдаёт приказы и распоряжения, машет руками, двигается из стороны в сторону или ковыряет какой-нибудь предмет, но точно определить по этим признакам, действительно ли он знает, что делает, или таким хитрым способом ваньку валяет – невозможно. 

Один мой приятель рассказывал, как он, служа срочную, изобрёл идеальный способ свободного передвижения по территории части – мешок, набитый поролоном. Боец берёт этот мешок и идёт с ним куда ему надо, и любой встреченный офицер, который, если бы тот был без мешка, немедленно прикопался бы к праздношатающемуся рядовому, тут же понимает – боец делом занят, можно его ни о чём не спрашивать. Собственно, это и есть идеальная иллюстрация к понятию «деятельности».

Мыследеятельность 

Мыследеятельность, если вкратце — то же самое, но уже применительно к мышлению. Ты напряжённо хмуришь брови, говоришь в произвольном порядке все умные слова, которые знаешь, ожесточённо рисуешь на доске квадратики и стрелочки и получаешь лошадиную дозу дофамина от ощущения себя офигенно умным и наиглубочайше мыслящим мыслителем, и, собственно, достижение этой эйфории и есть главная, а иногда и единственная цель этого процесса. 

Причём тонкость состоит в том, что адресат этой имитации — не кто-то внешний (хотя в субкультуре практикующих ОДИ именно так выглядит ритуал самцового брачного танца, предназначенного для соблазнения регулярно забредающих на такие хэппенинги духовно-богатых дев), а в первую очередь ты сам: ты имитируешь мыслителя для самого себя; на языке СМД это называется «мышление поверх деятельности». 

Для наглядной иллюстрации биодинамики процесса есть на видео классическая лекция ГП Щедровицкого, где он объясняет, что такое мыследеятельность. Особенно интересно смотреть её вместе с биологом, изучающим высших позвоночных, причём лучше даже без звука — тогда твой друг-биолог расскажет тебе, как у павианов седой самец наглядно демонстрирует собравшейся в кружок молодёжи, как выкапывать вкусные коренья, показывать задницу леопарду и т.п. Если со звуком, то ловить надо, опять же, именно обертоны и интонации — они дают гораздо более объёмное представление о происходящем ритуале, чем произносимые вслух слова. 

Если всё же к словам, то там есть аксиома, на которой строится вся модель — «мышление» неотделимо от «деятельности», они вместе образуют единую систему. Система как таковая состоит из трёх так называемых «поясов»: кроме собственно «мышления» (М) и мыследеятельности (мД) в коллективной деятельности есть ещё промежуточный пояс «коммуникации» (М-К). Чистое мышление индивидуально, деятельность коллективна, мышление-коммуникация это когда индивидуумы что-то такое помыслили кто во что горазд, а потом, прежде чем вместе что-то делать, обмениваются друг с другом, кто что и как понял. Они организованы иерархично: М наверху, М-К посерёдке и мД внизу. 

Между этими «поясами» непрерывно идут два процесса: «рефлексия» (снизу вверх) — что-то поделали, посмотрели на это, обсудили и принялись «мыслить»; и «понимание» (сверху вниз): что-то подумали, обсудили и принялись делать. Соответственно, первый сопровождается «распредмечиванием» — возгонкой от конкретного предмета к абстрактным понятиям, а второй — «опредмечиванием»: опусканием понятийного слоя обратно «в предмет». 

Мы, паламиты, утверждаем прямо противоположное. Мышление не просто «отделимо» от деятельности — оно только и возможно лишь тогда, когда «деятельность» остановлена. Проще говоря, либо «думать», либо «трясти», никакого третьего не дано. И именно для того, чтобы подумать как следует, надо в первую и главную очередь перестать «трясти», иначе толком не получается ни первое, ни второе. 

Впрочем, жизнь сложна, и возможны варианты, при которых «мышление» и «деятельность» действительно комплексированы в единую систему «мыследеятельности». Ярким примером такого комплексирования является, например, онанизм: человек «мыслит», в уме представляя себе предмет своих вожделений, и в то же самое время «трясёт», то есть совершает физические действия. Если сюда добавить ещё и коммуникацию — получается, соответственно, групповой онанизм, например как на Онлифанс. 

Но это как раз иллюстрация к предыдущему тезису — чем «деятельность» отличается от действия, или, на латыни, «акта». 

Продолжу ещё.