Алексей Чадаев Наблюдения, замечания и предложения
Последние лет десять я пытаюсь осваивать другие языки как рабочие, потому что понимаю, что рамки русского языкового мира очень узкие и нас с вами невероятно мало. Но, увы, получается только как у потребителя — читать могу, писать — нет. Даже на английском, не говоря об остальных. И это ощущение запертости в границах нашего языкового пространства — нарастает с годами. Один из самых интересных для меня журналистских опытов — это колонка в Газете Выборчей, которую специально переводили на польский. Удивительно, но еще совсем недавно такое было возможно.
Это не значит, что я не люблю своих русских читателей. Люблю каждого, кто мои тексты находит для себя небесполезными и что-то для себя в них видит. Но наш с вами русский способ мышления сформирован русской литературой — а это очень странный, глючный программист, постоянно вынуждающий нас спорить с самими собой и погружающий в своего рода внутреннюю шизофрению. И это бы тоже было еще ничего, но мы же всей страной мучаемся, что такие вроде хорошие, а никто нас не любит и не понимает. А при этом ничего не делаем для того, чтобы нас поняли и услышали, и даже не пытаемся. Друг с другом бы договориться, что уже само по себе дело почти невозможное.
И тем не менее ближе к нынешнему ДР я стал задумываться о том, что в очень непростом состоянии находится наш основной рабочий инструмент — русский язык, в особенности русский политический и русский философский. Для огромного количества важных для нас вещей и явлений в нем просто нет слов, а еще больше слов маркированных, испорченных, затрудняющих понимание. Yoel Regev объяснял, что у каббалистов оппозиция «хорошее-плохое» выглядит в буквальном переводе как «ясное-мутное», что примерно соответствует моему подростковому опыту в Люберцах начала 90-х: чоткий пацан — это ровный пацан.
Объявил для себя следующий год годом борьбы за чоткость, или, как выражается С.А.Марков, «чёткую ясность».
